Любовь Агафонова

«Изменившие мир»: проект о русском следе в культуре

Любовь Леонидовна Агафонова — видный российский арт-продюсер, галерист и искусствовед, основатель и руководитель галереи «Веллум». Она является ярким примером деятеля культуры, успешно сочетающего в себе роли исследователя, куратора и предпринимателя. Её центральная миссия — «возвращение» забытых имен и новых граней творчества известных мастеров русского искусства XX века, что она реализует через масштабные выставочные, издательские и кинопроекты. Агафонова — фигура активная и многогранная, чья энергия направлена на сохранение и популяризацию русского культурного наследия как в России, так и в контексте его мирового значения.

Любовь, ваша карьера началась в школе, а затем вы основали галерею «Веллум», которая уже почти 25 лет является заметной институцией. Что стало тем решающим толчком, который заставил вас сменить поле деятельности и погрузиться в мир арт-бизнеса и кураторства на рубеже 2000-х?

Дело было не в бизнесе. С одной стороны, нужно было срочно зарабатывать деньги, чтобы моя прекрасная дочь имела лучшую долю, чем та, которую приносила моя учительская зарплата. Это была возможность заработка, наверное. Но на самом деле, и самое главное для меня, — это была невероятная любовь к визуальной, статичной картинке, которую хотелось иметь на своей стене.

Вы известны как искусствовед, который «возвращает» забытых художников. Как вы находите эти имена? Что для вас является главным критерием — художественная ценность, историческая значимость, человеческая судьба? И есть ли имя, открытие которого стало для вас самым личным, эмоциональным событием?

Вы известны как искусствовед, который возвращает забытых художников. Как вы находите эти имена и что для вас является главным критерием — художественная ценность, историческая значимость, человеческая судьба? Имя, открытие которого стало для вас самым личным? Все четыре. Без судьбы не бывает большого художника, не бывает большого таланта. Каждый поэт, или вообще любая личность в искусстве, — это всегда сложный, всегда запутанный, часто несносный характер. Это мы знаем. И честно, они были одиноки, или несчастливы, или очень счастливы, но люди, несущие вот этот код гениальности, несут его через какие-то тернии. И случилось так, что двадцатый век вообще был веком тернистых судеб, трагедий личных, которые переплетались с внешними социальными явлениями. И когда мне сказал один очень известный арт-продюсер, что всех гениальных художников выбрали при жизни, — нет. Именно в двадцатом веке были потрясающие творцы, которых забыли. Кто-то был репрессирован, кто-то, как моя Александра Коновалова, сразу после революции ушла в тень, хотя у нее были большие перспективы. Именно перипетии сложного, трагического двадцатого века создали лакуны в творческих наследиях ряда больших авторов. И я счастлива, что смогла найти Абрама Моносзона, что смогла правильно показать Илью Табенкина. Я занимаюсь популяризацией наследия Александры Коноваловой, акварелистки, а потом, я думаю, это будет главная художница нашего Дальнего Востока. Просто десять лет — это около голуборозовской истории, модерн, а потом сорок лет жизни, мифология жителей, коренных жителей берегов Тихого океана, о котором нужно только говорить. Это наследие у меня лежит. Я почти не показывала. Мы знаем ее как художницу русского модерна. Выставки были и в Академии художеств, еще в ЦДХ, и во многих музеях, провинциальных. Но ее массив мифов, шаманов, уходящих сопок в туманы — мы об этом еще поговорим. Елена Александровна Быховская, ровесница века, из Витебска, у которой учился Георгий Нисский, о котором тоже еще будем говорить. Или ранняя графика Георгия Нисского, 1929-30 года, совсем не похожая на те работы, которые мы знаем по выставке «Горизонт». Хотя на выставке «Горизонт» первые два зала как раз занимало это графическое наследие раннего Нисского — грань большого таланта большого художника, которую я смогла показать. Моя команда, я же не одна, показывает ранние, неведомые куски их жизни. Или история алма-атинского периода Сергея Эйзенштейна. Беру гения Эйзенштейна, но моя выставка «Сергей Эйзенштейн. Контуры замысла» — никто не говорил и не видел этой хрупкой ранимости, живущего в эвакуации Сергея Эйзенштейна, гения, приведшего уже в зал образ русской революции, который писал эти близкие к акварели образы людей, лица на улицах Алма-Аты. Почему именно сейчас? То есть, я не только открываю новые имена, я открываю новые грани творчества известных гениев прошлого.

Почему именно сейчас, в текущем культурно-политическом контексте, тема русского вклада в мировое искусство, центральная для вашего проекта «Изменившие мир», стала для вас такой важной? Это исследовательский интерес или миссия?

А можно еще раз? Этих самых… Реже интервью даю. Иди к ней и подслушивай. Почему именно сейчас, в текущем культурно-политическом контексте, тема русского вклада в мировое искусство, центральная для вашего проекта, стала такой важной? Слово «миссия», культурный код. Я первый раз произнесла, знаешь, даже лучше так напишешь, что «культурный код» был произнесен первый раз Любовью Агафоновой лет десять назад в ее статье «Искусство — амулет для человека». Посмотри и дай оттуда цитаты. Вот, я об этом пишу в статье на портале «Культурный код.РФ». И очень приятно знать, что, придумывая и создавая какие-то миры художественные, не зафиксировав их, не запатентовав, я дала толчок многим модным сейчас проектам. Русский авангард, я показывала всю русскую сказку, я показывала еще двадцать лет назад. Это сейчас стало модным. Это очень приятно.

Константин Коровин занимает особое место в вашей работе. Почему именно его фигура стала отправной точкой для большого проекта? В чем, на ваш взгляд, его ключевая, еще не до конца оцененная роль — как художника и как «создателя московской художественной школы»?

Константин Коровин занимает особое место в вашей работе. Почему именно его фигура стала отправной точкой? Именно создатель московской художественной школы, человек с прекрасным характером, темпераментом и жаждой жизни. Мы просто похожи характерами. Ну да, я увидела этот домик, охотничий домик на дальнем… не восстановленный, хотела купить 4 га на Нерли. Теперь он абсолютный святой в моей жизни, он мне помогает. Потом, через много лет, я встречаюсь с людьми, с которыми мы создали фонд, Ларисой, Еленой Пешковой, Галиной Силиной, подружками. Сейчас этот фонд… Пойдем вместе. Мы восстанавливаем этот домик, потом «Таврида», потом выставки в музеях, выставка в Манеже, создается художественное пространство для русского зарубежья, и все это — мой любимый Константин Алексеевич.

Как вам удается находить общий язык и выстраивать доверие с коллекционерами, чтобы получить для выставок никогда не экспонировавшиеся работы? Где сложнее договориться — с частным владельцем или с государственным музеем?

Как вам удается находить общий язык и выстраивать доверие с коллекционерами, чтобы получить для выставок никогда не экспонировавшиеся работы? Конечно, с частным владельцем. Это только если я нравлюсь, тогда дадут, а если не нравлюсь, ничего не получу. И бывало такое, что я и для выставок, и для коллекции находила такие вещи, которые никому другим не давали. Но это правда, это энергия, это синергия. Вот в прошлом году у меня очень много людей, ну, немного, несколько человек потерялись, потому что вдруг то, чем я занималась, стало очень дорогим, и появились криминальные элементы, выдающиеся важные элементы юристов, это еще кого-то там работающие, даже, может быть, доблестной милиции, хотя у некоторых претензий нет. Скорее всего, это были такие интенции людей. То, что вдруг это становится очень богатым, уже становится способом вымогательства. Вот у меня прошлый год была очень некрасивая история с наследником Алексея Судакова, когда его близкого друга, моего учителя, да, настроили против сына, жены и близкой подруги, потому что появились силы извне, на которые уже адрес — коллекцию забрать. Такое тоже бывает. Конечно, с коллекционерами усложнилось.

В чем принципиальная разница в работе куратора в коммерческой галерее и в государственном музее, где вы сейчас проводите крупные проекты? Меняется ли для вас как для арт-продюсера логика проекта?

В чем принципиальная разница в работе куратора в коммерческой галерее и в государственном музее? Никакой разницы, вообще никакой. Ко мне туда и туда приезжает федеральный канал, потому что если тебя услышат, то ты будешь светить, вернее, подсвечивать тут, тут, вернее, будешь включать светильники, которые ставили эти предыдущие поколения.

Вы активно используете разные медиа для раскрытия темы. Как рождается такой комплексный подход? Что первично — идея выставки, которая обрастает книгой и фильмом, или, наоборот, исследование требует разных форм выражения?

Вы активно используете разные медиа для раскрытия темы. Как рождается такой комплексный подход, что первично — идея выставки, которая обрастает книгой и фильмом, или, наоборот, исследование требует разных форм выражения? Итак, итак. Что-то я 20 лет делала, чтобы… Как Эйзенштейн — вообще за два месяца родился. Коровин — 16 лет. Неизвестный — 15. Ты делаешь спектакль. По-разному, по-разному, по-разному. Естественно, как человек, пишущий спектакль. И книга — это главное для меня. Кино — главное для меня. Выставка — это моя специализация, но это не самое любимое. Книга, кино — важнее. И обладание ценностью, естественно. Это то, что сейчас. Я одна из первых стала делать эту комплексную историю: кино, книга и выставка. Это мало кто делал. Сейчас выставка «Неизвестный 100»… Эпоха Неизвестного, которую мы делаем, как бы наш фондовый, известный штук… создан. Но и первый, естественно, спектакль, вот как раз про Неизвестного, это мастерская «Архей». Это глава из книги и один из питчингов нашего будущего фильма, или иммерсивный спектакль, который как сам по себе спектакль. Ну, наверное, мир, сильный спектакль. Это так положено называть. Это такое некое сценическое шоу в помещении, какое-то в галерее или в театральном пространстве, где участвуют не только герои-актеры, но и подлинные произведения искусства того периода, о котором идет речь в пьесе. Можно это назвать реформацией, скорее, трансформанс. Да, а вообще я бы никак не называла — не перформанс и не иммерсивный спектакль. Это такая некая жизнь, в которую погружаются и актеры, и зрители, и произведения искусства, которые несут энергию этого времени и передают вкус этой эпохи.

Не возникает ли конфликта между научной строгостью искусствоведа и прагматикой арт-бизнеса? Как вы находите баланс между этими двумя ролями?

Хорошо. Я не искусствовед и не бизнесмен. Я… Ну, я не знаю, сумасшедшая ли она? Нет. Ну, как… Я не являюсь… Ну, наверное, больше, да, получается, все-таки арт-продюсер. Это очень правильно было сказано. То, что очень хотелось… Вот кто ты, Люба? Да, я не стала музейным ученым, и, слава богу, не стала. Я все-таки не на… Академическая наука, если бы не желание и необходимость зарабатывать какие-то средства на те же самые проекты, конечно, требует усидчивости, погружения. У меня этой возможности нет. Я обращаюсь к коллегам, которые мне помогают. Раньше ты делала все же сама. Теперь, конечно, я создаю большую команду. Зарабатываю денег, слава богу, абсолютно свободно. У меня нет спонсоров, кроме тех людей, которые покупают картины. Я сама меценат своих историй. В этом мне очень близок, даже, Николай Рябушинский, похоже, но у него изначально были деньги. А я зарабатываю сама.

Над чем именно вы работаете в рамках проекта «Неизвестный 100», посвященного Эрнсту Неизвестному? Что вы хотите показать в этом художнике, что, возможно, еще остается в тени его известных монументальных работ?

Над чем именно вы работаете в рамках проекта «Неизвестный 100», посвященного Эрнсту Неизвестному? Что вы хотите показать в этом художнике, что, возможно, еще остается в тени? Ну, а как же? Это действительно единственный советский монументалист, который известен во всем мире. Не Кабаков, а именно Неизвестный. В 30-е годы? Нет. Османская плотина, ООН в Ашхабаде — потрясающий совершенно комплекс зданий. Вот как раз у меня сегодня приятный день, моя голова… из книги Бориса Хавронина в «Литературной газете». Но, слава богу, это уже признание как полифониста. Вообще-то мы тоже с Мастером тоже похожи. Я похожа известным судьбой, перипетиями, жаждой жизни, жаждой красоты, жадностью до впечатлений. Вообще, мои герои, как всякого литератора, они — это мои герои. Это мой… Неизвестный — это мой герой. Я уже давно вышла из галереи, потому что я делаю не то. Все-таки, наверное, «Веллум» — она также важна для меня, как был салон художника, как важен Дом русского зарубежья, где я создала художественный проект, как был Малый Манеж, где делала проект Сергея Эйзенштейна. Важно с компанией Good Line Cinema, где мы делаем кино. Это почему только «Веллум»? У нас много сейчас важных площадок. Но мы должны предлагать свои силы. Оно многогранно.

За почти 25 лет изменилось ли принципиально понимание миссии вашей галереи? Она остается в первую очередь коммерческим предприятием, исследовательским центром или просветительской площадкой?

Не только забытых, например, провинциальных музеев — это там всегда была отдача, и мне всегда было интересно посмотреть на настоящую, глубинную русскую жизнь, русскую культуру, которая где-то сохранилась. Надо восстанавливать. И, наверное, как Мамонтову и Ляле Буниной, вот необходимость привести… Вообще любая выставка — это такой момент эксгибиционизма. И вот очень хочется показать там, где тебя ждут, а не там, где надо прятаться за пальто.

Почему для вас так важен диалог с региональными музеями? Что такого особенного происходит, когда работы забытых столичных мастеров или история русского зарубежья попадают, например, в провинциальный музей?

(Ответ в предыдущем абзаце, видимо, относится к этому вопросу).

Какая из многочисленных наград или знаков признания была для вас самой ценной, неожиданной или символичной?

Какая из многочисленных наград или знаков признания была для вас самой ценной, неожиданной или символичной? Ну и последнее — Пушкинская. Как раз вот, как раз Пушкинская премия за Рябушинского, конечно, символично. Даже не похоже. И Коровинская медаль за Коровина, которую вместе с Жигуновым одновременно дали за популяризацию творчества Константина Коровина. Или Патриаршая Георгиевская медаль.

Как вы строите работу над книгой? Это самостоятельный научный труд или коллективный проект? И что для вас важнее в итоге — выставка, которую увидят тысячи, или книга, которая останется на полках у специалистов? Никакая, нет-нет, это только моя. Мои книги — и для специалистов, они для широкой публики. Мои книги читают пенсионеры, студенты, военные, артисты. И как мне сказал один из моих новых знакомых: «Любовь, я прочел вашу книгу, как будто бы все разжевали, положили в рот. Это было так вкусно». Это было приятно. Прочтите мою книгу, тогда будет понятно. Это книжка с картинками.

Как получилось, что ваше исследование об авангарде в Средней Азии превратилось в документальный фильм «Ловцы Солнца» для федерального телеканала? Это пример успешной «популяризации сложного» или был иной запрос?

Как получилось, что ваше исследование об авангарде в Средней Азии превратилось в документальный фильм «Ловцы Солнца» для федерального телеканала? Это пример успешной популяризации сложного или был иной запрос? Итак, я Уфимцевым занимаюсь 25 лет, и выставка была в «Стрит-арт клубе»… В 25-м году установили базу… Музеи из фонда Марджани, Александр Волков был из Пушкинского, и там дали такие работы, которые никогда не давали. Семья Волкова, неплохая тусовка, и мои вещи были. Сначала был сценарий фильма, потому что я уже тогда написала эту книгу, и получилась сценаристка, или мы подписались одновременно… Вышел фильм и одновременно получилась выставка. Это, ну, это нетипичная история. А фильм крутой. Любите друг друга, наслаждайтесь тем резоном, который оставили нам предыдущие поколения для нас. Потому что в них истина — любить и понимать.

Фотографии предоставлены героем публикации.